Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков
Для более позднего этапа — сложения «сложных вождеств» и сложносоставного (в «двухуровневой» форме) «варварского» государства под эгидой летописной «руси» — археология помогает выявить опорные пункты последней («погосты», «станы»), направления ее продвижения, изменение направлений движения монетных потоков, этнопотестарного обмена регионов, границ между ними и т. д. Наиболее перспективным представляется выделение типов поселений и их археологических признаков, а затем отработка этого метода на практике посредством целевых археологических исследований.
Археологические источники (со своими нумизматическими, сфрагистическими, геральдическими составляющими, вкупе с ономастикой и особенно топонимикой, а также этнонимикой и антропонимикой) являются главной перспективой уточнения и возможного изменения концепций образования Древнерусского государства. Они представляют собой единственный тип источников, фонд которых постоянно возрастает, обрабатывается и переосмысляется. Их специфика обговаривалась в литературе неоднократно и зачастую является предметом дискуссий. Особенно это касается степени информативности и применимости к прояснению не только общеисторических вопросов, но и более конкретных аспектов исторической этнической географии (ср., например, дискуссию на X Чтениях памяти В.Т. Пашуто между археологами — В.В. Седовым, в частности — и специалистами по отечественной и всеобщей истории).
По-видимому (по крайней мере, применительно к истории Древней Руси), их использование представляется не только допустимым, но необходимым и плодотворным. При этом, однако, неизбежны определенные «правила игры», соблюдение которых надо признать обязательным. Во-первых, нельзя требовать от того или иного вида археологических артефактов исторической информации, им не свойственной по сути. Во-вторых, следует по возможности соблюдать принцип синхростадиальности и хронологической одновременности археологических фактов и явлений одного порядка в разных регионах (зонах) Восточной Европы или устанавливать их последовательность. В-третьих, надо учитывать большую степень и объективной, и субъективной выборочности археологических данных. В этой связи, например, в первом случае необходимо четко осознавать, что различия в погребальном обряде в пределах одного комплекса могут быть порождены не только социально-имущественной, но и профессионально-ролевой, этнокультурной и особенно религиозно-обрядовой дифференциацией. А наличие укреплений и оружия на поселениях свидетельствует о существовании разных форм государственности и ее элементов, но чаще — преимущественно о военных механизмах ее становления. В этом отношении археологические артефакты «работают» лишь вкупе с иными типами источников, причем абсолютно неизбежно — с письменными.
Второй момент требует относительных и, по мере возможности, абсолютных хронологических привязок конкретных памятников, комплексов, находок, их групп и типов, что ставит в особое положение монетные клады (отдельные монеты более случайны), но особенно — типологию массового материала (в первую очередь керамики) и, в силу специфики целей работы, предметов вооружения, а там, где возможно, еще и атрибутов, символов власти (эмблемы Рюриковичей на массовых предметах и т. п.).
Третье условие значительно повышает значимость факта наличия того или иного археологического признака формы, этапа и механизма становления государственности, в то же время не позволяя абсолютизировать факт его отсутствия. Разрыв значений этих двух фактов тем больше, чем меньше степень обследованности конкретной территории, региона, зоны Восточной Европы для конкретного стадиального и хронологического периода. Последние два момента не обязательно совпадают: разные части Восточной Европы, вошедшие в состав Древнерусского государства или сферу его влияния, проходят разные стадии политогенеза в разном хронологическом диапазоне. Кроме того, археологическое (вещное) отражение потестарно-политического явления, события, структуры или процесса всегда несколько запаздывает по сравнению с их реальным началом и продолжает существовать примерно в течение жизни поколения после изменения исторических реалий.
В результате некоторой неадекватности самих реалий и их материального выражения, этапы их изменений также не полностью совпадают. Так, в историческом плане явно выделяются такие периоды, как конец VIII — середина IX в. (этап отдельных «вождеств»); вторая половина VIII — середина X в. (фазы становления, расцвета и кризиса «варварского» «двухуровневого государства»); вторая половина X — начало XII в. («раннее» по форме Древнерусское государство также состоит из трех фаз развития).
Археологически, особенно из-за неточности и малой степени дробности датировок, первые два этапа сливаются в один, так как явления первого зачастую находили свое адекватное археологическое отражение лишь на втором (с учетом характера накопления артефактов в культурном слое и обычно слабой его внутренней расчлененности на горизонты, а также того, что погребальный обряд отражает лишь конец жизни носителей реально изменившегося социально-политического статуса). Кроме того, новые артефакты обычно попадали в землю не сразу после «введения их в оборот» (исключение — монетные клады «торгового» характера), а сфера материальной бытовой культуры гораздо более консервативна, чем социально-политическая.
В итоге в таблице археологического (и в иных специальных дисциплинах) отражения потестарно-политического процесса становления и консолидации Древнерусского государства (этапов древнерусского политогенеза) выделены лишь два периода: до и после середины X в. Отчасти этот рубеж, достаточно четко отраженный в материалах археологии и нумизматики (начиная, правда, уже со второй половины и даже последней трети X в.), подтверждает и степень объективности главной, реальной и принципиальной грани в процессе становления древнерусской государственности.
Иные виды вещественных и этнологических источников и методы их применения. Нумизматические источники, имеющие отчасти (в частности, по способам их получения) отношение к археологии, составляют, однако, отдельный тип, причем, с учетом особой роли международных торговых путей для государствообразовательных процессов в Восточной Европе IX–X вв., особенно важный и достаточно объективный. Возрастание роли нумизматических материалов связано не только с обнаружением новых, но и главным образом с новыми методиками исследования «старых» кладов. Здесь следует отметить в первую очередь методы исследования состава кладов и их датировок, а также монетных потоков, использованные А.В. Фоминым (Фомин, 1982). Важна в данном аспекте контаминация последних с конкретно-политическими событиями, а не факторами торгово-хозяйственного развития. Другой существенный в данной сфере исследования факт — это попытка выделения для части Днепровского Левобережья X в. («хазарско»-северянско-радимичского региона) особой денежно-вещевой системы, основанной на обрезанных в кружок дирхемах и «варварских» (хазарско-северянских) подражаниях последним (Куза, 1981. С. 38; Зайцев, 1991; 1992; Шинаков, Зайцев, 1993), а также монетах болгарского чекана (Кропоткин, 1986). Интересно, что в настоящее время, когда количество кладов и местонахождений этой системы превысило 30 (Грачев, Лебедев, 2015. С. 69), ее существование из сферы гипотез перешло в разряд все
